Новости, анонсы, афиша
Архив новостей
Подписка на новости

Биография
Награды
Фотоальбом

Интервью
Рецензии
Публикации

Роли в театре
Текущий репертуар
Фильмография
Литературная основа [ ! ]

Форум
Гостевая книга
Интересные ссылки
Театр Современник
На главную


Бернард Шоу, Пигмалион

Гостиная миссис Хигинс. Хозяйка сидит за письменным столом. Входит горничная.
 
   Горничная (в дверях). Мистер Генри, мэм, и с ним полковник Пикеринг.
   Миссис Хигинс. Просите.
   Горничная. Они говорят по телефону, мэм. По-моему, вызывают полицию.
   Миссис Хигинс. Что?
   Горничная (подходит ближе и понижает голос). Мистер Генри в расстроенных чувствах, мэм. Я сочла нужным вас предупредить.
   Миссис Хигинс. Я удивилась бы гораздо больше, если бы узнала, что мистер Генри не в расстроенных чувствах. Попросите их подняться ко мне, когда они покончат свои дела с полицией. Мистер Генри, наверно, потерял что-нибудь.
   Горничная. Слушаю, мэм. (Направляется к двери.)
   Миссис Хигинс. Поднимитесь наверх и скажите мисс Дулитл, что мистер Генри и полковник здесь. Передайте, чтобы она не выходила, пока я не пришлю за ней.
   Горничная. Слушаю, мэм.
 
   Врывается Хигинс. Он, как правильно заметила горничная, пребывает в расстроенных чувствах.
 
   Хигинс. Послушайте, мама, произошла дьявольская история!
   Миссис Хигинс. Доброе утро, мой милый. (Он сдерживает свое нетерпение и целует ее, в то время как горничная покидает комнату.) Что же случилось?
   Хигинс. Элиза сбежала.
   Миссис Хигинс (спокойно продолжая писать). Вы, наверно, напугали ее.
   Хигинс. Как же! Ее напугаешь! Вздор! Вчера вечером она, как обычно, задержалась, чтобы погасить свет и всякое прочее, а потом вместо того, чтобы пойти спать, переоделась и сбежала. Ее постель даже не смята. Сегодня рано утром она приехала на такси за своими вещами, и эта дура миссис Пирс, не сказав мне ни слова, отдала их. Что мне теперь делать?
   Миссис Хигинс. Обходиться без нее, Генри. Девушка имела полное право уйти, если ей так хочется.
   Хигинс (блуждая по комнате). Но я не могу найти ни одной своей вещи. Я не знаю, с кем и когда у меня назначены встречи. Я...
 
   Входит Пикеринг. Миссис Хигинс кладет перо и отодвигается от письменного стола.
 
   Пикеринг. Доброе утро, миссис Хигинс. Генри уже рассказал вам? (Садится на тахту.)
   Хигинс. Ну, что сказал этот осел инспектор? Вы предложили вознаграждение?
   Миссис Хигинс (встает в негодовании). Неужели вы серьезно собираетесь разыскивать Элизу через полицию?
   Хигинс. Конечно! Для чего еще существует полиция? И что нам оставалось делать? (Садится в елизаветинское кресло.)
   Пикеринг. Я с трудом договорился с инспектором. Он, кажется, заподозрил нас в не совсем чистых побуждениях.
   Миссис Хигинс. Безусловно. Вообще, какое вы имели право заявлять об этой девушке в полицию, как будто она воровка или потерянный зонтик? Безобразие! (Снова садится, крайне возмущенная.)
   Хигинс. Но мы же хотим найти ее.
   Пикеринг. Мы не допустим, чтобы она вот так ушла от нас. Что же нам оставалось делать, миссис Хигинс?
   Миссис Хигинс. Здравого смысла у вас столько же, сколько у двух младенцев. Почему...
 
   Входит горничная, прервав начатый разговор.
 
   Горничная. Мистер Генри, к вам какой-то джентльмен по срочному делу. Его направили сюда с Уимпол-стрит.
   Хигинс. А ну его ко всем чертям! Мне сейчас не до дел. А кто он такой?
   Горничная. Некий мистер Дулитл, сэр.
   Пикеринг. Дулитл? Так ведь это мусорщик!
   Горничная. Мусорщик? Что вы, сэр! Это джентльмен.
   Хигинс (возбужденно вскочив с места). Черт побери, Пик! Это, наверно, ее родственник, у которого она скрывается. Кто-нибудь, кого мы еще не знаем. (Горничной.) Тащите его сюда, да поживее.
   Горничная. Слушаю, сэр. (Уходит.)
   Хигинс (подходит к матери, нетерпеливо). Ну, сейчас мы кое-что услышим. (Садится на чипендейлевский стул.)
   Миссис Хигинс. А вы знаете кого-нибудь из ее родных?
   Пикеринг. Только отца. Помните, мы вам о нем рассказывали.
   Горничная (объявляет). Мистер Дулитл. (Уходит.)
 
   Входит Дулитл. Он великолепно одет: новый, модный сюртук, белый жилет и серые брюки. Цветок в петлице, сверкающий цилиндр и лакированные ботинки завершают картину. Войдя, он не замечает миссис Хигинс, так как целиком поглощен целью своего визита. Он направляется прямо к Хигинсу и обрушивает на него град упреков.
 
   Дулитл (указывая на свой костюм). Смотрите! Видите вы это? Все это вы наделали!
   Хигинс. Простите, что "все"?
   Дулитл. Вот это все, говорю я вам. Взгляните на меня! Взгляните на эту шляпу! Взгляните на этот костюм!
   Пикеринг. Элиза купила вам эти вещи?
   Дулитл. Как же, Элиза! Держи карман шире! С какой это стати Элиза будет покупать мне тряпки?
   Миссис Хигинс. Доброе утро, мистер Дулитл. Не угодно ли присесть?
   Дулитл (смущенный тем, что не заметил хозяйку дома). Прошу прощения, мэм. (Подходит к ней и пожимает протянутую руку.) Благодарю вас. (Усаживается на тахту справа от Пикеринга.) Совсем я убит тем, что со мной приключилось, ни о чем другом думать не могу.
   Хигинс. Что же, черт побери, с вами приключилось?
   Дулитл. Да если б это со мной просто случилось, ну, что ж, как говорится, ничего не поделаешь, с каждым может случиться, на то и воля Божья. Так ведь нет, не случилось, а вы это сами со мной сделали. Да, да, вы, лично вы, Генри Хигинс.
   Хигинс. Вы нашли Элизу? Остальное неважно.
   Дулитл. А вы ее потеряли?
   Хигинс. Да.
   Дулитл. Ваше счастье. Я ее не нашел, но теперь, после того, что вы со мной сделали, она меня сама живо найдет.
   Миссис Хигинс. Но что же такое сделал с вами мой сын, мистер Дулитл?
   Дулитл. Что он со мной сделал? Сгубил меня. Лишил покоя. Связал меня по рукам и ногам и отдал в лапы буржуазной морали.
   Хигинс (встает и с негодующим видом подступает к Дулитлу). Вы бредите. Вы пьяны. Вы с ума сошли. Я дал вам пять фунтов, после чего имел с вами еще две беседы по полкроны в час. Больше я вас в глаза не видел.
   Дулитл. Ах, я, значит, пьян? Да? Я с ума, значит, сошел? Да? А скажите-ка, писали вы письмо одному старому душегубу в Америке, который отвалил пять миллионов на то, чтобы по всему свету основать общества моральных реформ, и просил, чтобы вы придумали для него всемирный язык?
   Хигинс. Что? Эзра Д. Уонафелер? Да ведь он умер. (Успокоенный, снова усаживается.)
   Дулитл. Да, он умер, а я пропал. Писали вы ему или не писали? Нет, вы ответьте, писали вы ему, что, насколько вам известно, самый что ни на есть оригинальный моралист во всей Англии — это Элфрид Дулитл, простой мусорщик?
   Хигинс. А ведь верно, после вашего последнего визита я, кажется, написал что-то в этом духе, ради шутки.
   Дулитл. Ничего себе шутка! Она меня доконала, ваша шутка! Он ведь только и дожидался случая показать, что американцы нам не чета. Они, мол, признают и уважают человека за его достоинства, а из какого он класса, им начхать, пусть хоть из самых подонков. Вот эти самые слова черным по белому и записаны в его завещании. А по этому завещанию он из-за ваших дурацких шуток, Генри Хигинс, оставил мне пай в своем тресте "Пережеванный сыр" на три тысячи годового дохода при условии, что я буду читать лекции в его уонафелеровской "Всемирной лиге моральных реформ", когда меня пригласят, но не больше шести раз в год.
   Хигинс. Черт побери! (Внезапно развеселившись.) Ну и потеха!
   Пикеринг. Вам нечего опасаться, Дулитл: второй раз вас уже не пригласят.
   Дулитл. Да тут не о лекциях речь. Я и глазом не моргну, а буду себе читать им эти лекции, пока они на стенку не полезут. Я ведь против чего возражаю — против того, что из меня порядочного сделали. Кто его просил делать из меня порядочного? Жил я в свое удовольствие, был свободен как ветер, а когда хотел, мог из любого джентльмена деньжат вытянуть, вроде как из вас вытянул, Генри Хигинс. Теперь я минуты покоя не знаю. Связан по рукам и ногам, и все кому не лень из меня деньги тянут. "Вам повезло", говорит мой адвокат. "Вот как, — говорю я. — Вы, верно, хотите сказать, что это вам повезло". Помню, когда я был бедняком, довелось мне раз иметь дело с адвокатом — оказалась, понимаете, в моем мусорном фургоне детская коляска. Так адвокат этот только и думал, как бы меня поскорее с рук сбыть. И с докторами та же история — я еще на ногах не держусь, а меня уже норовят из больницы вышвырнуть. Так это мне хоть денег не стоило. А теперь доктора находят, что здоровье у меня слабое и я помру, если они ко мне по два раза на дню не будут заглядывать. Дома мне пальцем не дают шевельнуть: все за меня делают другие, а я за это денежки гони. Год назад у меня на всем белом свете было два-три родственника, да и те со мной знаться не хотели. А теперь их объявилось штук пятьдесят, и всем жить не на что. Живи для других, а не для себя — вот она как обернулась, буржуазная-то мораль. Вы говорите, Элиза потерялась? Не беспокойтесь! Бьюсь об заклад, что она уже у моего подъезда торчит. А пока меня почтенным буржуа не сделали, она себе спокойно цветочки продавала и сама кормилась. Подходит день, когда и вы, Генри Хигинс, начнете из меня деньги тянуть. Придется вам меня учить разговаривать по-буржуазному, просто по-человечески мне теперь говорить не положено. Вот тут-то ваш черед и подойдет. Я так думаю, что вы всю эту штуку для того и подстроили.
   Миссис Хигинс. Но, милый мистер Дулитл, если вы говорите серьезно, то зачем вам теперь это? Никто не заставляет вас принять наследство. Вы можете отказаться от него. Не так ли, полковник Пикеринг?
   Пикеринг. Несомненно.
   Дулитл (смягчая тон из уважения к даме). В том-то и трагедия, мэм. Легко сказать — отказаться. А если духа не хватает? Да и у кого хватило бы? Все мы запуганы, мэм, — вот оно что. Ну, допустим, я отказался, а под старость что? Ступай в работный дом? Мне уже сейчас приходится волосы красить, чтобы работу не потерять. А я всего-навсего мусорщик. Будь я достойным бедняком, я бы, конечно, имел кой-какие сбережения и тогда мог бы отказаться. Но опять-таки смысла нету, потому как достойным беднякам живется не лучше, чем миллионерам. Им даже не понять, что значит жить в свое удовольствие. А как я есть бедняк недостойный, то между мной и нищенской робой только и стоят что эти три тысячи в год. Будь они трижды прокляты — простите за выражение, мэм, но и вы на моем месте не удержались бы — они-то меня в буржуазное общество и спихнули. Вот и выходит — куда ни кинь, все клин: выбирать приходится между Скилией работного дома и Харбидией буржуазного класса, а выбрать работный дом рука не поднимается. Запуган я, мэм. Сдаться решил. Меня купили. Счастливцы будут вывозить мой мусор и тянуть из меня на чай, а я буду смотреть на них и завидовать. И все это подстроил мне ваш сынок. (Смолкает от наплыва чувств.)
   Миссис Хигинс. Я очень рада, что вы не собираетесь делать глупости. Таким образом, будущее Элизы перестанет быть проблемой. Теперь вы можете обеспечить ее.
   Дулитл (с печальной покорностью). Да, мэм. Теперь я должен обеспечивать всех — и все на жалкие три тысячи в год.
   Хигинс (вскакивая). Вздор! Он не может обеспечить ее и не будет ее обеспечивать. Она ему не принадлежит: я заплатил за нее пять фунтов. Честный вы человек или мошенник, Дулитл?
   Дулитл (кротко). И того и другого есть понемногу. Как каждый из нас, Генри.
   Хигинс. Но деньги-то вы за девушку взяли? Значит, не имеете права требовать ее обратно.
   Миссис Хигинс. Генри, перестань глупить. Угодно тебе знать, где Элиза? Так вот, она у меня наверху.
   Хигинс (пораженный). Наверху? Ну, так я ее живо спущу вниз! (Решительно направляется к двери.)
   Миссис Хигинс (следует за ним). Успокойся, Генри. Сядь.
   Хигинс. Я...
   Миссис Хигинс. Сядь, милый, и выслушай меня.
   Хигинс. Ну хорошо, хорошо, пожалуйста! (С размаху бросается на тахту и отворачивается.) Но вы могли все-таки сказать мне об этом еще полчаса назад.
   Миссис Хигинс. Элиза пришла ко мне сегодня утром. Уйдя от вас, она в ярости металась по улицам, хотела утопиться, но не нашла в себе сил и остаток ночи провела в отеле "Карлтон". Она рассказала мне, как отвратительно вы поступили с ней.
   Хигинс (снова вскочив). Что-о?
   Пикеринг (тоже встает). Дорогая миссис Хигинс, поверьте, это сплошные выдумки. Никто с ней дурно не поступал. Мы вообще почти не разговаривали с ней и расстались самыми лучшими друзьями. (Хигинсу.) Хигинс, может быть, вы ее чем-нибудь допекли после моего ухода?
   Хигинс. Как раз наоборот. Это она запустила в меня туфлями и вообще вела себя самым непозволительным образом. Я не дал ей ни малейшего повода, и вдруг бац! — не успел я слова сказать, как она влепила мне в физиономию сначала одну туфлю, потом другую. А сколько гадостей наговорила!
   Пикеринг (удивленный). Но за что? Что мы ей сделали?
   Миссис Хигинс. А я прекрасно понимаю, что вы ей сделали. Девушка, вероятно, от природы очень чувствительна. Не правда ли, мистер Дулитл?
   Дулитл. Сердце у нее чистый воск, мэм. В меня пошла.
   Миссис Хигинс. Вот видите. Она привязалась к вам обоим. Она так старалась ради тебя, Генри! Ты даже представить себе не можешь, что значит для такой девушки умственная работа. Наконец наступает великий день. Она справляется с труднейшим испытанием без единого промаха, а вы возвращаетесь домой и, даже не замечая ее, начинаете рассказывать, как вам надоела вся эта история и как вы рады, что все наконец кончилось. И ты еще удивляешься, что она запустила в тебя туфлями? Я бы в тебя кочергой запустила!
   Хигинс. Мы сказали только, что очень устали и хотим спать, вот и все. Правда, Пик?
   Пикеринг (пожимая плечами). Больше мы ничего не говорили.
   Миссис Хигинс (с иронией). Вы уверены?
   Пикеринг. Абсолютно уверен. Ни слова больше.
   Миссис Хигинс. И вы не поблагодарили ее, не сказали ей ласкового слова, не похвалили ее за то, что она так блистательно справилась со своей задачей?
   Хигинс (нетерпеливо). Все это ей и без того было известно. Если вы имеете в виду поздравительные речи, то мы их действительно не произносили.
   Пикеринг (испытывая угрызения совести). Возможно, мы были недостаточно внимательны. Она очень сердится?
   Миссис Хигинс (возвращаясь на свое место за письменным столом). Боюсь, что она не вернется больше на Уимпол-стрит, особенно теперь, когда мистер Дулитл может обеспечить ей то положение, которое вы ей навязали. Однако она говорит, что готова забыть обиды и встретиться с вами по-дружески.
   Хигинс (взбешенный). Вот как! Она готова снизойти до нас!
   Миссис Хигинс. Если ты обещаешь вести себя прилично, Генри, я попрошу ее спуститься сюда. Если — нет, отправляйся домой: ты и так уже отнял у меня много времени.
   Хигинс. Прекрасно! Превосходно! Пик, прошу вас, ведите себя прилично. Облачимся в наши лучшие воскресные манеры ради девчонки, которую мы вытащили из грязи. (Сердито бросается в елизаветинское кресло.)
   Дулитл (с укором). Ах, Генри Хигинс, Генри Хигинс, пощадите мои буржуазные чувства.
   Миссис Хигинс. Не забывай, Генри: ты обещал. (Нажимает кнопку звонка на письменном столе.) Мистер Дулитл, будьте любезны, пройдите пока на балкон. Я хочу, чтобы Элиза помирилась с этими джентльменами до того, как вы сообщите ей о своем новом положении. Вы не возражаете?
   Дулитл. Как вам угодно, мэм. Я готов на все, лишь бы Генри избавил меня от нее. (Скрывается за балконной дверью.)
 
   Появляется горничная. Пикеринг занимает место Дулитла.
 
   Миссис Хигинс. Попросите, пожалуйста, мисс Дулитл.
   Горничная. Слушаю, мэм. (Уходит.)
   Миссис Хигинс. Смотри, Генри, будь умницей.
   Хигинс. По-моему, я веду себя идеально.
   Пикеринг. Он старается как может, миссис Хигинс.
 
   Пауза. Хигинс откидывает голову, вытягивает ноги и начинает насвистывать.
 
   Миссис Хигинс. Милый Генри, в этой позе ты выглядишь совсем не лучшим образом.
   Хигинс (подбирая ноги). А я и не стремлюсь выглядеть лучшим образом.
   Миссис Хигинс. Дело не в этом, милый. Я просто хотела, чтобы ты заговорил.
   Хигинс. А почему?
   Миссис Хигинс. А потому, что, когда человек разговаривает, он не может свистеть.
 
   Хигинс издает стон. Снова томительная пауза.
 
   Хигинс (потеряв терпение, вскакивает с места). Где же, черт побери, эта девчонка? Целый день нам ее дожидаться, что ли?
 
   Входит невозмутимая, излучающая приветливость Элиза. Она в совершенстве владеет собой и держится с полной непринужденностью. В руках у нее рабочая корзинка. Видно, что она чувствует себя здесь как дома. Пикеринг так поражен, что не в силах двинуться с места.
 
   Элиза. Здравствуйте, профессор Хигинс. Как вы себя чувствуете?
   Хигинс (поперхнувшись). Как я... (Продолжать он не в состоянии.)
   Элиза. Ну конечно, хорошо — вы ведь никогда не болеете. Как я рада вас видеть, полковник Пикеринг!
 
   Пикеринг поспешно вскакивает и здоровается с ней.
 
   Элиза. Сегодня прохладно, не правда ли? (Садится.)
 
   Пикеринг усаживается рядом с ней.
 
   Хигинс. Со мной вы эти фокусы бросьте! Я сам вас всему научил, меня этим не возьмешь! Хватит дурака валять! Одевайтесь — и домой.
 
   Элиза вынимает из корзинки вышивание и начинает работать, не обращая на Хигинса ни малейшего внимания.
 
   Миссис Хигинс. Право, ты очень мил, Генри! Ни одна женщина не устоит перед таким приглашением.
   Хигинс. Оставьте вы ее, мама. Пусть говорит сама за себя. Вы очень скоро убедитесь, что у нее нет ни одной своей мысли, ни одного своего слова — всему научил ее я. Повторяю вам, я создал ее из рыночных отбросов, а теперь эта гнилая капустная кочерыжка разыгрывает передо мной знатную леди.
   Миссис Хигинс (успокаивающе). Да, да, мой милый, но, может быть, ты все-таки сядешь.
 
   Разъяренный Хигинс садится.
 
   Элиза (продолжая работать и, по-видимому, не замечая его присутствия). Теперь вы меня, наверно, совсем забудете, полковник Пикеринг, — ведь ваш эксперимент окончен.
   Пикеринг. Не надо так. Вы не должны об этом думать как об эксперименте. Мне больно это слышать.
   Элиза. Правда, я ведь всего лишь гнилая капустная кочерыжка.
   Пикеринг (порывисто). Нет!
   Элиза (невозмутимо). ...но вы для меня столько сделали, что мне было бы очень горько, если бы вы меня забыли.
   Пикеринг. Вы очень любезны, мисс Дулитл.
   Элиза. Дело не в том, что вы платили за мои туалеты. Я знаю, вы не скупитесь на деньги. Но именно от вас я научилась хорошим манерам, а ведь без них нельзя стать настоящей леди, не правда ли? Знаете, мне было так трудно научиться прилично вести себя, находясь все время в обществе профессора Хигинса. Я с детства привыкла вести себя точно так же, как ведет себя он: не умела сдерживаться, кричала, ругалась по каждому поводу. Я бы так никогда и не узнала, как ведут себя настоящие леди и джентльмены, если бы не вы.
   Хигинс. Ну и ну!
   Пикеринг. Но ведь у него это получается непроизвольно. Он не хотел вам плохого.
   Элиза. Вот и я непроизвольно делала то же самое, когда была цветочницей. Но все-таки делала — вот в чем беда.
   Пикеринг. Ваша правда. Тем не менее именно он научил вас правильно говорить; я, знаете, с этим бы не справился.
   Элиза (небрежно). Да, конечно, но ведь это его профессия.
   Хигинс. Ах, черт!
   Элиза (продолжая). Это все равно что научить танцевать модные танцы, не больше. Знаете вы, когда по-настоящему началось мое воспитание?
   Пикеринг. Нет...
   Элиза (опуская вышивку). В тот день, когда я впервые пришла на Уимпол-стрит и вы назвали меня мисс Дулитл. С этой минуты я начала уважать себя. (Снова берется за вышивание.) Многих мелочей вы даже не замечали, так они были естественны для вас. Вы разговаривали со мной стоя, снимали передо мной шляпу, пропускали меня в дверях...
   Пикеринг. Какие пустяки!
   Элиза. Да, но эти пустяки говорили о том, что вы обо мне лучшего мнения, чем о какой-нибудь судомойке; хотя и с судомойкой, попади она в гостиную, вы, конечно, были бы так же вежливы. Вы, например, никогда не снимали при мне ботинок в столовой.
   Пикеринг. Вы не должны обижаться за это на Хигинса: он снимает их всюду.
   Элиза. Знаю. И не виню его. Это у него получается непроизвольно, не правда ли? Но для меня было так важно, что вы этого не делали. Видите ли, разница между леди и цветочницей заключается не только в умении одеваться и правильно говорить — этому можно научить, и даже не в манере вести себя, а в том, как себя ведут с ними окружающие. С профессором Хигинсом я навсегда останусь цветочницей, потому что он вел себя и будет вести себя со мной, как с цветочницей. Но с вами я могу стать леди, потому что вы вели себя и будете вести себя со мной, как с леди.
   Миссис Хигинс. Генри, пожалуйста, не скрежещи зубами.
   Пикеринг. Право, мне очень приятно это слышать, мисс Дулитл.
   Элиза. Если хотите, можете называть меня просто Элизой.
   Пикеринг. Благодарю. С наслаждением буду называть вас Элизой.
   Элиза. А профессора Хигинса я просила бы называть меня мисс Дулитл.
   Хигинс. Раньше подохнете.
   Миссис Хигинс. Генри! Генри!
   Пикеринг (смеясь). Платите ему той же монетой, Элиза. Не церемоньтесь с ним, ему это на пользу.
   Элиза. Не могу. Раньше смогла бы, а теперь не могу. Ночью, когда я бродила по улицам, ко мне обратилась какая-то девушка. Я попробовала заговорить с ней по-старому, но у меня ничего не вышло. Помните, вы мне рассказывали, что, когда ребенок попадает в другую страну, он быстро начинает говорить на чужом языке и забывает свой. Я — такой ребенок в вашей стране. Я забыла свой родной язык и могу говорить только на вашем. Именно теперь, когда я ушла с Уимпол-стрит, я навсегда покончила с Тотенхэм Корт-роуд.
   Пикеринг (встревоженно). Но вы же вернетесь на Уимпол-стрит, правда? Вы простите Хигинса?
   Хигинс (вскакивая). Черта с два я ей позволю прощать меня. Пускай убирается! Пускай попробует обойтись без нас. Без меня она через три недели скатится обратно на дно.
 
   В комнате появляется Дулитл. Бросив на Хигинса полный достоинства и укоризны взгляд, он тихо подходит к дочери, которая стоит спиной к нему.
 
   Пикеринг. Он неисправим, Элиза. Но вы ведь не скатитесь на дно, правда?
   Элиза. Нет, никогда не скачусь. Я хорошо выучила свой урок. Я уже не могу издавать такие звуки, как раньше, даже если бы захотела! (Дулитл сзади кладет ей руку на плечо. От неожиданности она роняет вышивание, оборачивается, и тут, при виде отца в шикарном костюме, ей сразу изменяет выдержка.) А... а... а... у... о... ой!
   Хигинс (издав торжествующий вопль). Ага! Правильно! А... а... а... у... у... о... ой! Победа! Победа! (Растягивается на тахте, скрестив руки на груди.)
   Дулитл. Ну чего к девушке прицепились? Не смотри на меня так, Элиза. Я тут ни при чем. Просто у меня деньги завелись.
   Элиза. Не иначе как тебе миллионер подвернулся?
   Дулитл. Верно. Но сегодня я вырядился по особому случаю. Сейчас еду в церковь святого Георгия. Мачеха твоя за меня выходит.
   Элиза (сердито). И ты унизишься до брака с этой мерзкой, вульгарной бабой?
   Пикеринг (мягко). Это его долг, Элиза. (Дулитлу.) А почему она переменила свои намерения?
   Дулитл (грустно). Запугана, хозяин, запугана. Буржуазная мораль требует жертв. Не хочешь ли поглядеть, как меня окрутят, Элиза? Надевай шляпу и поехали.
   Элиза. Если полковник считает это нужным, я... я... (Чуть не плачет.) Я поступлюсь своим достоинством. А в награду за это, наверно, наслушаюсь новых оскорблений.
   Дулитл. Не бойся, теперь она больше ни с кем не лается. Как стала порядочной, так совсем духом пала.
   Пикеринг (слегка сжимая локоть Элизы). Не огорчайте их, Элиза. Сделайте, что в ваших силах.
   Элиза (пытается выдавить улыбку, скрыв раздражение). Ну хорошо, я поеду. Пусть видят, что я не злопамятна. Подожди минутку, я сейчас вернусь. (Уходит.)
   Дулитл (подсаживаясь к Пикерингу). Как подумаю об этой церемонии, так меня страх и разбирает, полковник. Может, вы тоже поедете, чтобы подбодрить меня?
   Пикеринг. У вас ведь уже есть опыт, старина. Вы же были женаты на матери Элизы.
   Дулитл. Да кто это вам сказал?
   Пикеринг. Мне, собственно, никто не говорил... Но, естественно, я полагал...
   Дулитл. Ничего тут нет естественного. Просто у порядочных так принято. А я всегда поступал, как положено непорядочному. Только вы Элизе ничего не говорите.
   Пикеринг. И правильно сделали. Если не возражаете, забудем о нашем разговоре.
   Дулитл. Ладно. А вы поедете со мной в церковь, полковник, и присмотрите, чтобы меня окрутили по всем правилам?
   Пикеринг. С удовольствием. Не знаю только, будет ли от меня, холостяка, польза.
   Миссис Хигинс. А меня вы не приглашаете, мистер Дулитл? Я бы тоже с удовольствием побывала на вашей свадьбе.
   Дулитл. За большую честь сочту, мэм, если вы снизойдете. А старуха моя, так та на стенку от радости полезет. Очень уж она расстраивается, бедняжка, что кончились наши счастливые денечки.
   Миссис Хигинс (вставая). Тогда я велю подать коляску и пойду одеваться.
 
   Мужчины встают, Хигинс не трогается с места.
 
   Миссис Хигинс. Я задержу вас минут на пятнадцать, не больше.
 
   Направляется к двери. Навстречу ей входит Элиза в шляпе и перчатках, которые она застегивает на ходу.
 
   Миссис Хигинс. Элиза, я тоже отравляюсь в церковь на свадьбу вашего отца. Вам удобнее ехать со мной, а полковник Пикеринг может сопровождать жениха.
 
   Миссис Хигинс уходит. Элиза проходит в комнату и останавливается между окном и тахтой. Пикеринг присоединяется к ней.
 
   Дулитл. Жених! Ну и словечко! Скажешь такое, и сразу тебе ясно, на что идешь. (Берет цилиндр и направляется к двери.)
   Пикеринг. Элиза, пока я не ушел, обещайте, что простите Хигинса и возвратитесь к нам.
   Элиза. Боюсь, что папа не разрешит мне. Правда, папочка?
   Дулитл (опечаленный, но готовый проявить великодушие). А ловко эти шутники обвели тебя вокруг пальца, Элиза. Имей ты дело с одним, ты бы уж его из рук не выпустила. Вся беда в том, что их оказалось двое, и один вроде как прикрывал другого. (Пикерингу.) Хитрей не придумаешь, полковник, но я не в претензии — я бы и сам так сделал. Всю жизнь я страдал от женщин; так уж если вам удалось выкрутиться, ваше счастье. Я в ваши дела не полезу. Ну, полковник, пора нам двигаться. До скорого, Генри. Элиза, увидимся в церкви. (Уходит.)
   Пикеринг (заискивающе). Оставайтесь с нами, Элиза. (Идет вслед за Дулитлом.)
 
   Элиза хочет выйти на балкон, чтобы не оставаться наедине с Хигинсом. Он следует за ней. Она тут же возвращается в комнату, но он, пробежав вдоль балкона, успевает преградить ей путь.
 
   Хигинс. Ну вот, Элиза, вы и поквитались со мной, по вашему выражению. Довольны вы, или вам еще мало? Может быть, вы хоть теперь образумитесь?
   Элиза. Вы хотите, чтобы я вернулась только затем, чтобы подавать вам туфли, терпеть ваши вздорные причуды и быть у вас на побегушках?
   Хигинс. Я не сказал, что хочу вашего возвращения.
   Элиза. Ах вот как! В таком случае о чем нам вообще говорить?
   Хигинс. О вас, не обо мне. Если вы вернетесь, я буду относиться к вам точно так же, как относился до сих пор. Я не могу переделать себя и не собираюсь менять свои манеры. Кстати, веду я себя нисколько не хуже, чем полковник Пикеринг.
   Элиза. Неправда. Полковник Пикеринг ведет себя с цветочницей, как с герцогиней.
   Хигинс. А я с герцогиней — как с цветочницей.
   Элиза. Понятно. (Спокойно садится на тахту лицом к окну, отвернувшись от него.) Со всеми одинаково.
   Хигинс. Совершенно верно.
   Элиза. Совсем как мой отец.
   Хигинс (с усмешкой, но слегка сбавив тон). Я не совсем согласен с вашим сравнением, Элиза. Однако должен признать, что отец ваш не страдает снобизмом и будет чувствовать себя одинаково свободно в любом положении, в каком может очутиться по воле своей капризной судьбы. (Серьезно.) Вы знаете, в чем секрет, Элиза? Не в том, что человек ведет себя плохо или хорошо, или еще как-нибудь, а в том, что он со всеми людьми ведет себя одинаково. Короче говоря, надо вести себя так, словно ты в раю, где нет пассажиров третьего класса и царит всеобщее равенство.
   Элиза. Аминь. Вы прирожденный проповедник.
   Хигинс (раздраженно). Дело не в том, что я груб с вами, а в том, что я никогда ни с кем и не бываю иным.
   Элиза (очень искренне). Мне все равно, как вы со мной обращаетесь. Ругайте меня, бейте, пожалуйста, — я к этому привыкла. Но (встает и смотрит на него в упор) раздавить себя я не позволю.
   Хигинс. Так прочь с моего пути. Я не собираюсь останавливаться из-за вас. С какой стати вы говорите обо мне так, словно я автобус?
   Элиза. Вы и есть автобус. Завели мотор и поперли, а до других вам и дела нет. Но не думайте, я могу обойтись и без вас.
   Хигинс. Знаю. Я сам говорил вам, что можете.
   Элиза (уязвленная, переходит к другому концу тахты и поворачивается к камину). Да, говорили, бездушный вы человек. Вы хотели избавиться от меня.
   Хигинс. Врете.
   Элиза. Спасибо. (С достоинством садится.)
   Хигинс. А приходило вам когда-нибудь в голову, что я не могу обойтись без вас?
   Элиза, (серьезно). Не пытайтесь снова меня опутать. Вам придется обходиться без меня.
   Хигинс (высокомерно). И обойдусь. Мне не нужен никто. У меня есть моя собственная душа, моя собственная искра Божественного огня. (С неожиданным смирением.) Но мне будет недоставать вас, Элиза. (Садится рядом с ней.) Ваши идиотские представления о жизни многому меня научили — признаюсь покорно и с благодарностью. Кроме того, я привык к вашему голосу и к вашему виду, они мне даже нравятся.
   Элиза. Ну что ж, у вас есть записи с моим голосом и мои фотографии. Когда вам станет скучно без меня, послушайте запись. У нее, по крайней мере, нет чувств, ей не причинишь боли.
   Хигинс. Но я не услышу вашей души. Оставьте мне свою душу, а голос и лицо берите с собой. Они — не вы.
   Элиза. О, да вы настоящий дьявол! Вы умеете вывернуть душу, как другие выворачивают руку, чтобы поставить человека на колени. Миссис Пирс предупреждала меня. Сколько раз она собиралась от вас уйти, но в последнюю минуту вам всегда удавалось уломать ее. А ведь она вас нисколько не интересует, так же, как не интересую вас я.
   Хигинс. Но меня интересует человеческая природа и жизнь, а вы — частица этой жизни, которая встретилась мне на пути и в которую я вложил свою душу. Чего еще вы хотите?
   Элиза. Я хочу быть безразличной к тому, для кого безразлична я.
   Хигинс. Это торгашеский принцип, Элиза. Все равно что (профессионально точно воспроизводит ее ковент-гарденскую манеру речи) "фиялочки" продавать.
   Элиза. С вашей стороны подло глумиться надо мной.
   Хигинс. Я никогда в жизни ни над кем не глумился. Глумление не украшает ни человека, ни его душу. Я лишь выражаю свое справедливое возмущение торгашеским подходом к делу. В вопросах чувства я не признаю сделок. Вы называете меня бездушным, потому что не смогли купить меня тем, что подавали мне туфли и находили очки. Вы были дурой. Женщина, подающая мужчине туфли, — отвратительное зрелище. Разве я когда-нибудь подавал туфли вам? Вы намного выиграли в моих глазах, когда запустили этими самыми туфлями мне в физиономию. Нечего сперва раболепствовать передо мной, а потом возмущаться, почему я не интересуюсь вами. А кто может интересоваться рабом? Если вы хотите вернуться, возвращайтесь ради настоящей дружбы. Другого не ждите. Вы и так получили от меня в тысячу раз больше, чем я от вас. А если вы посмеете сравнивать свои собачьи повадки вроде таскания туфель — с тем, что я создал из вас герцогиню Элизу, то я просто захлопну дверь перед вашим глупым носом.
   Элиза. Зачем вы делали из меня герцогиню, если я вас не интересую?
   Хигинс (искренне). Так ведь это же моя работа.
   Элиза. Вы даже не подумали, сколько беспокойства причините мне этим.
   Хигинс. Мир никогда бы не был сотворен, если бы творец его боялся кого-нибудь обеспокоить. Творить жизнь — значит причинять беспокойство. Есть один только путь избежать беспокойства: убийство. Вы заметили, трусы всегда требуют, чтобы беспокойных людей убивали.
   Элиза. Я не проповедник, чтобы обращать внимание на такие вещи. Я обращаю внимание только на то, что вы не обращаете внимания на меня.
   Хигинс (разозлившись, вскакивает и начинает ходить по комнате). Элиза, вы идиотка! Я зря трачу сокровища своего мильтоновского ума, выкладывая их перед вами. Поймите раз и навсегда — я иду своим путем и делаю свое дело. А на то, что может случиться с любым из нас, мне решительно наплевать. Я не запуган, как ваш отец и ваша мачеха. Выбирайте сами — либо возвращайтесь, либо идите ко всем чертям.
   Элиза. Зачем мне возвращаться?
   Хигинс (встав коленями на тахту, наклоняется к Элизе). Только ради собственного удовольствия. Из-за этого я и взял вас к себе.
   Элиза (отвернувшись). А завтра, если я не стану выполнять все ваши желания, вы вышвырнете меня обратно на улицу?
   Хигинс. Да. Но вы тоже можете встать и уйти, если я не буду исполнять все ваши желания.
   Элиза. Уйти и жить с мачехой?
   Хигинс. Да. Или продавать цветы.
   Элиза. Ах, если бы я могла опять вернуться к моей корзине с цветами! Я бы не зависела ни от вас, ни от отца, ни от кого на свете! Зачем вы отняли у меня мою независимость? Зачем я пошла на это! А теперь я просто жалкая раба, несмотря на все свои красивые платья.
   Хигинс. Ничего подобного. Если хотите, я могу удочерить вас и положить на ваше имя деньги. А может быть, вы предпочитаете выйти замуж за Пикеринга?
   Элиза (свирепо). Я не вышла бы даже за вас, если бы вы меня попросили. А по возрасту вы мне больше подходите, чем они.
   Хигинс (мягко). Чем он, а не "чем они".
   Элиза (выйдя из себя, вскакивает). Буду говорить, как хочу. Вы мне больше не учитель.
   Хигинс (в раздумье). Нет, Пикеринг едва ли пойдет на это. Он такой же убежденный холостяк, как я.
   Элиза. Я и не собираюсь замуж, не воображайте. У меня всегда хватало охотников жениться на мне. Вон Фредди Эйнсфорд Хилл пишет мне три раза в день, и не письма — целые простыни.
   Хигинс (неприятно пораженный). Черт знает что за нахал! (Откидывается назад и оказывается сидящим на корточках.)
   Элиза. Он имеет право писать мне, раз ему так нравится. Бедный мальчик любит меня.
   Хигинс (слезая с тахты). Но вы не имеете права поощрять его.
   Элиза. Каждая девушка имеет право на любовь.
   Хигинс. На чью любовь? Вот таких идиотов?
   Элиза. Фредди не идиот. А если он бедный и слабенький и я нужна ему, то, может быть, я буду с ним счастливее, чем с человеком, который стоит выше меня и которому я не нужна.
   Хигинс. Весь вопрос в том, сможет ли он что-нибудь сделать из вас?
   Элиза. А может быть, я сама могу что-нибудь сделать из него. Но я вообще никогда не задумывалась над тем, кто из кого будет что-то делать, а вы только об этом и думаете. Я хочу остаться такой, как я есть.
   Хигинс. Короче говоря, вы хотите, чтобы я вздыхал по вас так же, как Фредди? Да?
   Элиза. Нет, не хочу. Мне от вас нужно совсем другое чувство. Напрасно вы так уж уверены насчет меня или себя. Я могла бы стать скверной девушкой, если б хотела. Я в жизни такое видела, что вам и не снилось, несмотря на всю вашу ученость. Вы думаете, такой девушке, как я, трудно завлечь джентльмена? Только от этой любви назавтра в петлю полезешь.
   Хигинс. Это верно. Так из-за чего же, черт побери, мы спорим?
   Элиза (с глубоким волнением). Мне хочется чуточку внимания, ласкового слова. Я знаю, я простая, темная, а вы большой ученый и джентльмен. Но ведь и я человек, а не ком грязи у вас под ногами. Если я чего и делала (поспешно поправляется), если я что-нибудь и делала, то не ради платьев и такси. Я делала это потому, что нам было хорошо вместе, и я начала... я начала привязываться к вам... не в смысле любви или потому что забыла разницу между нами, а так просто, по-дружески.
   Хигинс. Вот-вот! То же самое чувствуем и мы с Пикерингом. Элиза, вы дура.
   Элиза. Это не ответ. (Опускается в кресло у письменного стола, на глазах ее слезы.)
   Хигинс. Другого не ждите, пока не перестанете вести себя как круглая дура. Желаете стать леди, так нечего хныкать, что знакомые с вами мужчины не проводят половину своего времени, вздыхая у ваших ног, а вторую половину — разукрашивая вас синяками. Если вам не под силу та напряженная, но чуждая страстей жизнь, которую веду я, — возвращайтесь обратно на дно. Гните спину до потери человеческого облика, потом, переругавшись со всеми, заползайте в угол и тяните виски, пока не заснете. Ах, хороша жизнь в канаве! Вот это настоящая жизнь, жаркая, неистовая — прошибет самую толстую шкуру. Чтобы вкусить и познать ее, не нужно ни учиться, ни работать. Это вам не наука и литература, классическая музыка и философия или искусство. Вы находите, что я — бесчувственный эгоист, человек с рыбьей кровью, так ведь? Вот и прекрасно. Отправляйтесь к тем, кто вам по душе. Выходите замуж за какого-нибудь сентиментального борова с набитым кошельком. Пусть он целует вас толстыми губами и пинает толстыми подошвами. Не способны ценить, что имеете, так получайте то, что способны ценить.
   Элиза (в отчаянии). Вы злой, вы тиран, вы деспот! Я не могу с вами говорить — вы все обращаете против меня, и выходит, что я же во всем виновата. Но в душе-то вы понимаете, что вы просто мучитель, и больше ничего. Вам отлично известно, что я не могу уже вернуться на дно, как вы говорите, и что на всем белом свете у меня нет настоящих друзей, кроме вас и полковника. Вы великолепно знаете, что после вас я буду не в состоянии жить с простым грубым человеком. Зачем же оскорблять меня, предлагая мне выйти за такого? Вы считаете, что мне придется вернуться на Уимпол-стрит, так как к отцу я не пойду, а больше мне некуда деться. Но не воображайте, что уже наступили мне на горло, что надо мной теперь можно издеваться. Я выйду замуж за Фредди, вот увидите, как только он сможет содержать меня.
   Хигинс (садится рядом с ней). Вздор! Вы выйдете замуж за посла, за генерал-губернатора Индии, за наместника Ирландии, за любого короля! Я не потерплю, чтобы мой шедевр достался Фредди!
   Элиза. Вы думаете доставить мне удовольствие, но я не забыла, что вы говорили минуту назад. Сладкими словами вы от меня ничего не добьетесь. Я не ребенок и не дурочка. Раз уж я не получу любви, то по крайней мере сохраню независимость.
   Хигинс. Независимость! Это кощунственная мелкобуржуазная выдумка. Все мы, живые люди, зависим друг от друга.
   Элиза (решительно встает). А вот вы увидите, завишу я от вас или нет. Если вы способны проповедовать, то я способна преподавать. Я стану учительницей.
   Хигинс. Хотел бы я знать, чему это вы собираетесь учить?
   Элиза. Тому, чему учили меня вы, — фонетике.
   Хигинс. Ха-ха-ха!
   Элиза. Я пойду к профессору Непину и предложу ему свои услуги в качестве ассистентки.
   Хигинс (яростно вскакивая). Что! К этому мошеннику, к этому невежде, к этой старой каракатице! Раскрыть ему мои методы! Выдать мои открытия! Да я вам раньше шею сверну! (Хватает ее за плечи.) Слышите, вы?
   Элиза (не делая ни малейшей попытки сопротивляться). Сворачивайте! Мне все равно. Я знала, что когда-нибудь вы меня ударите. (Он выпускает ее, взбешенный тем, что забылся, и отшатывается так резко, что падает на тахту на свое прежнее место.) Ага! Теперь я знаю, чем вас пронять. Боже, какая я была дура, что не догадалась раньше! Вам уже не отнять у меня моих знаний. А слух у меня тоньше, чем у вас, — вы это сами говорили. Кроме того, я умею вежливо и любезно разговаривать с людьми, а вы нет. Что? Пробрало вас наконец, Генри Хигинс! Теперь мне наплевать и на вашу ругань, и на все ваши высокопарные слова. (Прищелкивает пальцами.) Я дам объявление в газете, что ваша герцогиня — простая цветочница, которую обучили вы, и что я берусь сделать то же самое из любой уличной девчонки — срок полгода, плата тысяча фунтов. Боже, когда вспоминаю, что пресмыкалась перед вами, что вы издевались надо мной, насмехались и мучили меня, а мне достаточно было пальцем шевельнуть, чтобы поставить вас на место, — я просто убить себя готова!
   Хигинс (пораженный, смотрит на нее). Ах вы наглая, бессовестная девчонка! Но все равно, это лучше, чем ныть, лучше, чем подавать туфли и находить очки, правда? (Встает.) Черт побери, Элиза, я сказал, что сделаю из вас настоящую женщину, — и сделал. Такая вы мне нравитесь.
   Элиза. Да, теперь вы будете хитрить и заискивать. Поняли наконец, что я не боюсь вас и могу без вас обойтись.
   Хигинс. Конечно, понял, дурочка! Пять минут тому назад вы висели у меня на шее, как жернов. Теперь вы — крепостная башня, боевой корабль! Вы, я и Пикеринг — мы теперь не просто двое мужчин и одна глупая девочка, а три убежденных холостяка.
 
   Возвращается миссис Хигинс, уже успевшая переодеться. Элиза тотчас же принимает спокойный, непринужденный вид.
 
   Миссис Хигинс. Элиза, экипаж ждет. Вы готовы?
   Элиза. Да, вполне. А профессор не едет?
   Миссис Хигинс. Ну конечно, нет. Он не умеет вести себя в церкви. Он постоянно отпускает во всеуслышание критические замечания по поводу произношения священника.
   Элиза. Значит, мы больше не увидимся, профессор. Всего хорошего. (Направляется к двери.)
   Миссис Хигинс (подходя к Хигинсу). До свиданья, милый.
   Хигинс. До свиданья, мама. (Хочет поцеловать ее, но спохватывается и говорит вдогонку Элизе.) Да, кстати, Элиза, закажите по дороге копченый окорок и головку стилтоновского сыра. И купите мне, пожалуйста, у "Ила и Бинмена" пару замшевых перчаток номер восемь и галстук к новому костюму расцветка на ваше усмотрение. (Его небрежный, веселый тон свидетельствует о том, что он неисправим.)
   Элиза (презрительно). Купите сами. (Выплывает из комнаты.)
   Миссис Хигинс. Боюсь, вы слишком избаловали девушку, Генри. Но ты не волнуйся, милый: я сама куплю тебе галстук и перчатки.
   Хигинс (сияя). Нет, мама, можете быть спокойны: она купит все, что я просил. До свиданья. (Целует мать.)
 
   Миссис Хигинс выходит. Хигинс, вполне довольный собой, с лукавой усмешкой позванивает в кармане мелочью.
 


 

Создание сайта:    
Web-дизайн, сопровождение:
Агентство "Третья планета" www.3Planeta.Ru
Программирование: Студия 3Color.Ru